То ли девочка, а то ли виденье: один из оскаровских фаворитов этого года — 9 номинаций — напомнил о том, что Голливуд не зря называют фабрикой грёз.

А мне летать охота

«Бёрдмэн» выхватывает три дня из жизни бродвейского театра, в течение которых ведётся подготовка к премьере новой пьесы «О чём мы говорим, когда мы говорим о любви», главную роль, режиссуру и немалое финансовое участие в постановке которой исполняет Ригган Томпсон — знаменитый голливудский актёр, сыгравший в трёх фильмах про пернатого супергероя Бёрдмэна, от упоминания о котором у азиатских фанатов до сих пор от восторга расширяются глаза. Сам Ригган хочет оставить после себя более серьёзное наследие, чем супергерой с клювом, но при этом никак не может отделаться от его голоса в своей голове.

Вокруг него – обычная театральная суета и путаница: дочь, которой он уделял не слишком много внимания в детстве, а теперь как будто пытается это компенсировать, держа при себе в качестве ассистента. Приглашённая звезда, которая своей эксцентричной манерой игры добавляет пикантности каждой репетиции: то пьяным играя сцену, где его герой пьёт, то настоящей эрекцией веселя зал в сцене измены с чужой женой. Актриса, заявившая, что она от него беременна. Бывшая жена, выступающая голосом разума. И продюсер, который просто хочет на всём этом заработать денег. А голос Бёрдмэна в его голове продолжает подначивать героя в буквальном смысле взлететь надо всей этой суетой.

Иногда лучше вообще не заглядывать за изнанку актёрского искусства, чем знать, как сами артисты видят свой мир: преувеличенная важность происходящих событий и вера в то, что яркая роль может что-то изменить в мире. Именно об этом прямым текстом говорит главному герою его собственная дочь.

Это была бы очень мрачная и депрессивная картина, если бы она не была такой смешной. То, что могло бы быть драмой, Иньярриту поставил как фарс. Актёры в нём дают такого джазу, что оторваться невозможно.

Эдвард Нортон определённо украл фильм, заслужив за него «Оскар» как никто другой – от сцен с его участием оторваться невозможно. По правде говоря, фильм начинает терять хватку ближе к финалу, когда мы остаёмся наедине с главным героем и его мрачным внутренним миром.

Индикатором фантасмагоричности происходящего является сыгравший продюсера постановки Зак Галифианакис: патентованный эксцентрик, изображающий самого серьёзно настроенного персонажа фильма как будто только для того и взят на роль, чтобы не оставалось никаких сомнений вывернутости наизнанку происходящего.

Но эффект воздействия картины невозможно объяснить без рассказа об операторской работе Эммануэля Любецки. Снятая как будто бы одним не прерывающимся дублем – а на самом деле, серией очень длинных дублей – благодаря непрерывности операторской работы, «Бёрдмэн» буквально затаскивает зрителя в кадр – и ведёт за собой, не отпуская.

Кружащаяся вокруг героев, кивающая вместе с ними, ныряющая в лестничные пролёты и взлетающая вверх камера превращает кинопросмотр в киноаттракцион, в котором дай бог, если у зрителя не закружится голова. При этом переходы между смешными и трагичными моментами, традиционно разграничиваемые монтажными склейками, здесь отсутствуют как класс – и зритель уже не может поймать момент, когда театральная постановка прямо на сцене превращается в перебранку между актёрами. Привычный к традиционным приёмам киноповествования мозг не всегда успевает адаптироваться к происходящему без привычных подсказок, как реагировать на ту или иную сцену — «Бёрдмэна» хочется пересмотреть, чтобы понять, наконец, что же это такое было.

Может быть, это был просто сон ужаленного медузами на пляже в Малибу и провалившегося в бред главного героя? Или медузы снятся ему, как напоминание о смерти как неизбежном занавесе любого представления? Это не так уж важно. Кино и есть сон наяву, в котором люди могут летать, а не падать – и это никого не удивляет. Иньярриту и Любецки просто подняли искусство производства грёз на новую высоту.

Егор Коткин (@andorro)